– Ну, друзья авиации и военно-морского флота, артисты цирка и мосэстрады, чайку пóпили, пора и дровами заниматься – распоряжается дед.

Мы с дедом уже несколько дней колем дрова и перевозим их на тележке под навес во двор дома, складывая там в поленницы.

– Ведь мы уже почти всё перекололи, – удивляюсь я.

– Всё, да не всё. Пожалуй, еще на день работы останется. Но, пока погода стоит надо бы и за тальником сходить. Он день-два посохнет, аккурат с дровами закончим, и корзины плести будем. Я под угором сегодня смотрел, там тальник не тот. И за рекой нóнче не тот. Надо к Швее сходить, там, у Чухломки хорошие тальники были. Да вот еще что! Там место есть, где земля очень хороша, чернозем там. В наших местах это редко бывает. Нам с тобой, Сережа, надо два мешка взять и на велосипедах их привезти. Положим по мешку на раму и пешком довезем. А туда поедем.

– Дед, а когда ты последний раз на велосипеде ездил?

– Да, лет двадцать, поди.

– А сумеешь?

Ну дак, ты не гони, поезжай потихоньку, и я поеду.

 

Колеса у велосипедов накачены, проверены тормоза. На багажник одного из велосипедов привязаны два пустых мешка, а к раме - лопата. Мы сидим на лавочке перед домом. Дом заперт на висячий замок, сам замок, дверь дома и калитка перекрещены. Согласовываем маршрут.

– Пожалуй, сейчас главной улицей поедем до поворота к маслозаводу. Только не по дороге, а по тротуару. А там в поле, и к Чухломке. Да, ты погоди, я первый поеду, а то поедешь так, что мне старому не угнаться. Ты уж за мной давай, меня не обгоняй. Поехали с Богом!

Дед быстро начинает крутить педали, лихо выруливает на главную улицу и выезжает на проезжую часть. Я собираюсь сказать ему, что он нарушает свои же планы, но не успеваю. Его велосипед все больше и больше набирает скорость. Вот впереди уже и поворот к маслозаводу. Надо бы притормозить и осторожно повернуть, (из переулка может неожиданно выехать машина), но не тут-то было. Дед с ходу влетает в переулок. Я не выдерживаю этой гонки и кричу ему:

– Дед! Дед! Куда гонишь?

Дед, не поворачиваясь ко мне, кричит:

– Тут место опасное, надо скорей проехать.

Какое, на хрен, опасное? Вот впереди!…

Впереди, перед выездом в поле, овраг, а в овраге много песка, в котором непременно завязнут колеса велосипеда. Уж перед оврагом-то надо убавить скорость. Как бы не так! Дед, словно заправский гонщик-каскадер, на полной скорости въезжает в овраг и … выезжает из него. Когда я на себе вытаскиваю велосипед из оврага, дед уже далеко на полевой дороге в Чухломку. Я жму на педали, как могу, и, наконец, догоняю его. Но догоняю лишь потому, что он останавливается у куста с определенной целью, и теперь, застёгивая штаны, объясняет мне:

– Чаю много пóпил.

– Ну, ты и гонишь!

– Я разве гоню? Вот у нас парнюга один жил, дак в Нижний на велосипеде ездил. Очень любил. И быстро оборачивалсь, дня за четыре успевал. Ну, что поехали что ли? Сейчас до Чухломки, а там повернем к Швее1.

1.Швея – небольшая речка, впадающая в Ветлугу. Старожилы рассказывали деду, что свое название река получила из-за того, что на ней стояло много водяных мельниц, которые крутили станки швейных мастерских.

– Ты уж поосторожнее

– Ладно.

Подъезжаем к деревянному зданию Чухломской школы. Ни у школы, ни у домов деревни людей невидно. Все заняты своими делами.

Я теперь стараюсь не отставать от деда. Грунтовая дорога довольно широкая, покрыта толстым слоем легкой серой пыли. Я еду рядом с дедом, а сзади за нами поднимаются клубы этой пыли. Когда по полю едет машина, именно из-за таких клубов ее можно заметить за несколько километров.

Посреди поля извивается полоска кустов тальника. Это берега Швеи. Мы сворачиваем на широкую твердую тропу, ведущую к реке. И опять дед начинает “каскадёрничать”. Он словно забыл, что у велосипеда есть тормоза. Тропа идет с небольшим уклоном, и велосипед здесь сам набирает скорость. Руль удерживать становиться все труднее, но я решаю ни за что не отставать. А дед доезжает до широкого куста, резко поворачивает к реке, и… исчезает из поля зрения. Я лишь успеваю заметить в последний момент, что после поворота его велосипед сильно наклонился вниз. Доезжаю до куста, пытаюсь сделать крутой поворот… Меня немного заносит от резкого торможения. Я останавливаюсь и замираю с открытым ртом. То, что я вижу, приводит меня в некое оцепенение. От куста тропа резко спускается вниз к обрывистому берегу Швеи. Ширина реки в этом месте метра 4 – 5. С одного берега на другой переброшена широкая доска, и дед на большой скорости едет по этой доске. Это – цирк!

Дед останавливается на другом берегу и кричит мне:

– Приехали! Чего там застрял? Давай сюда!

Высота доски над водой – метра два. Я беру велосипед на руки и, балансируя, прохожу по доске на другой берег. Дед, наблюдая за мной, говорит:

Эдак ходить опасно. Я думал, ты упадешь. Вон тальники хорошие, а чёрна земля на том берегу осталась, её потом наберем.

Мы приступаем к резке тальника.

– На любую корзину двести прутьев хватит, – поясняет дед, – На пять корзин наберем?

– Наберем.

Работа спорится. Режем быстро. Плести корзины дед научил меня, когда мне было лет тринадцать. С тех пор мы каждый год несколько дней уделяем плетению.

Срезанные ветки бросаем в одну кучу, потом будем снимать листья и сортировать прутья.

– Прут еще сóчной, – говорит дед, – чистить можно. Ты чищены любишь плести?

– Нет. Только в подарок.

– И я терпеть не могу. Макаруня2, покойной свет, тоже не любил. Вот человек был! Вина нé пил. Чайную держал. Ему предлагали в чайной вино продавать, барыш, мол, в пять раз больше. А он отказывалсь, говорил: “Не хочу, чтобы народ спаивали”. Бáржу имел. Сидит с мужиками на барже, разговаривает. Только мужики по чарочке – тут же уходит: “Я в пьяной компании не участник”. Глядь, вот это куст! Сколько перевёсел3 растет. Была у меня где-то и Макарунинская корзина.

– Не та, что на комоде стоит?

– Нет, та Сметанинская. Ей уж лет годов-то мно-ого, а она всё как новая.

2 Макаруня - Макар Макарович, житель села Воскресенское. Из простых мужиков, но грамотный, много читавший человек. До революции занимался различным бизнесом и ремеслом. Был очень добрым человеком, любил детей, рассказывал им сказки и поучительные истории, за что получил ласковое прозвище “Макаруня”. Умер в тридцатых годах, не оставив после себя никаких родственников. Но старожилы до сих пор вспоминают его с любовью и уважением. Достаточно сказать, что за могилой его ухаживают и приносят цветы.

3 перевесло – витая, полукруглая ручка корзины, плетется она из очень длинных прутьев.

Сметанины плели всей семьей, и быстро. Я к ним учиться ходил. Приду, сяду и смотрю. Дак пришел как-то, говорю: “Сколько же времени у вас уходит на корзину?” А старшой-то и говорит: “Садись, закуривай. Пока куришь, сплету.” И ведь точно, сплел. Минут за 10 сплел.

– Дед, а курил ты долго?

– Да, как долго? Лет с двадцати до двадцати пяти… А так, в детстве баловалсь с ребятишками, лет с семи, наверно. Да ведь я и не особо курил-то. Есть табак, так покуришь, а нет, значит, и нет. Так курить, как нонче курят, по пачке папирос в день, не кýривал. Но табак пробовал сажать. Одно время стали все почему-то сажать какой-то турецкий, дак вдохнуть нельзя, какой крепкущий. Я его сначала вымачивал, а после уж и резал. А потом подумал: зачем это все? Без табака-то оно лучше. И на войне, сколько из-за этого людей поубивали! Снайпер ночью только огонек и выслеживает. Да… Ты на основу[1] толстых набираешь?

– Толстых.

– Я всегда любил основу ставить5. А у них, у Сметаниных, один основу ставил, другой заплетал, а хозяйка донышки доплетала. Ох, и не люблю я эти дны заплетать.

– А мне нравиться. Самая приятная работа.

– Какая приятная? Самая противная! А, коли так, дак давай я буду основу и заплетку делать, а ты дны заплетай.

– Я люблю еще обручи делать.

4 Основа – вертикальные прутья корзины, ее каркас, придающие корзине форму.

5. Ставить основу – закреплять на обруче вертикальные прутья

– А я нет.

– Вот и скооперировались. Только с ручкой у меня проблема. Делаю я ее хорошо, но очень медленно.

– А я, как раз быстро. Значит, наладим. Ты валяй, обруча делай и основу зачищай, я буду основу ставить и перевёсла делать. Дны опять твои. Годится?

– Годится.

– Сколь нарезали? Тыща будет?

– Пожалуй, будет.

– Тогда давай чистить и за землей.

***

Прутья очищены от листьев, упакованы в связки и привязаны к рамам велосипедов.

– Ты, что же, на ту сторону опять на колесах поедешь? – спрашиваю я деда.

– Нет. Пойдем вон туда, ниже. Там Швея хоть и широкая, а воды по щиколотку и песок, так перейдем.

Мы переходим речку вброд, наблюдая, как под нашими ногами на быстром течении снуют мелкие рыбешки.

– Пескари, – поясняет дед, – Их тут всегда большущи стаи шляются. Мужики бают, ребятишки на удочку по сту штук за час здесь ловят.

Поднимаемся на пологий берег.

– Здесь копать надо – говорит дед. Я отвязываю лопату, начинаю отвязывать мешки, но дед останавливает меня:

– Погоди-погоди, копни сначала.

Лопата легко утопает в земле и также легко поднимается с комком светлого песка.

– Никакого чернозема! – удивляюсь я.

– Что такое? Точно помню, что где-то здесь должна быть чёрна земля. Давай, вон там попробуем.

Поиск хорошей земли затягивается на полчаса. Мы уже пробовали копать и у воды, и далеко на берегу, а теперь подошли почти к Чухломским домам.

Ну ко, копни вот тут! – снова предлагает дед, – Ну, наконец-то. Отвязывай мешки.

Мы быстро наполняем мешки землей, привязываем их к рамам велосипедов, и, придерживая своих железных коней за руль, отправляемся в путь пешком.

– Вон домик стоит крáйной. Там старуха живет дó-обра, хорó-оша. Пойдем зайдём. Чаем напоит.

– Вот и женился бы на ней, раз “хрó-оша”.

– Думаёшь?

– А что? То ему одна не ладна, то другая. В Воскресенском мог бы найти.

– Да, ну ко их! У одной зубов нет, другая две корзины белья с реки не донесет.

– Ты что, лошадь, что ли выбираешь, “зубов нет”. Другие вон ходят да помогают женщинам белье и на реку, и с реки носить.

– Ну и пусть помогают, коли у них делов нету. Надо, чтобы женщина, ух, какая была!

– Так тебе молодую надо?

– Да уж, не старую! Вот сейчас зайдем, увидишь, как засуетится. Сразу все приготовит… А потому, что хозяйка хорóша.

Мы подходим к небольшому домику, он ближе других стоит к Швее. Обходим его. Дед вдруг резко останавливается.

Замóк. Вот незадача. Дома нет. Жа-аль. Иди сюда, садись на крылечко, отдохнем маленько, да и пойдем. А может, тем временем и хозяйка появиться.

Мы садимся на ступеньки крыльца.

– Как поле-то видно, просто-ор, – говорит дед, – Чего это там за цветы? Похоже, встаниха. Вот она её всё и настаивает.

– Это, что? Как “спасительница”?

– Нет, это лучше. Видишь, цветы у нее мелкие, как сирень белая. Она у воды растет, на болотах, на озерах, где луга заливные. Тут, у Чухломки, ее много. Запомни ее! У нее два корня. Один белый и твердый, как морковка - это встаниха, а другой чёрной, лохмáтой, тóнкой, вокруг белого вьётя - это невстаниха. Настóй встаниху на водке и пей по чуть-чуть - мужская сила в десять раз больше будет; настой невстаниху, да глотни только - пожалуй, на месяц её совсем лишишься.

– Да ну?

– Точно! Тут случай был. К этой старухе двое ребят в дом залезли, (самогон искали), ну и нашли невстаниху настоенную, да и тяпнули по стакану.

– И что?

– Что? Дак, пока дошло до них, да что… Сами пришли к нёй: “Прости нас, пожалуйста, мы ведь у тебя настоя какого-то выпили”. Та им говорит: “А я сразу поняла. Ну, думаю, сами придёте лечиться. Кто вас, окромя меня, поправит-то?” “Мы тебе две бутылки водки принесли, вылечи!”. “Ну, дак нате вам, выпейте встанихи по полстаканчика, завтре здоровы будете. И больше не озоруйте, по чужим домам шастать”.

К такой и в гости-то идти боязно. Нальет какого-нибудь зелья, а потом вырастут уши, как у слона.

– Что ерунду болтаешь? Пойдем! Вон опять гроза собирается.

***

Мы шагаем по грунтовой дороге посреди поля. Сзади на нас надвигается грозовое облако. Ветер поднимает клубы пыли, хорошо, что сейчас он дует в спину.

– Гроза, как по расписанию, – говорит дед, – Облачко идет лениво, пожалуй, успеем домой до дождя.

– Вряд ли? Это сейчас оно медленно приближается, а потом пойдет так, что ойкнуть не успеем. Но сегодня уж, я шапку взял. Я теперь учёный.

  И меня эдак жо научило. А дорога-то под гору, – говорит дед и, вдруг, садится в седло…Я не успеваю ничего сказать, а он уже едет далеко впереди. Его мешок оказался так привязан к пологой раме дамского велосипеда, что дед, скривив ноги, каким-то образом крутит педали. Я становлюсь одной ногой на педаль своего велосипеда, а другой начинаю изо всех сил отталкиваться и еду, как на самокате, с трудом удерживая тяжелый велосипед в равновесии. Снова началась гонка за дедом!

Так едем через все поле. Дед постепенно удаляется от меня и, наконец, скрывается в овраге перед маслозаводом. Мне становится даже как-то обидно: “Бросил меня. Сейчас домой приедет, а я до дождя не успею, вымокну”.

Я подъезжаю к оврагу и злорадно усмехаюсь. Тяжелый дедов велосипед завяз-таки в толстом слое песка на дне оврага. Я спускаюсь в овраг и помогаю деду поднять и ввезти велосипед в гору. Дальше снова идем пешком, разговаривая.

– Как это, ты уехал от меня?

– А велосипед-от дáмской! Мешок аккуратно на раме лежит. Ох, громыхнуло! Сейчас, пожалуй, нас накроет.

– А, может, еще успеем, до дома-то всего чуть-чуть.

– Может и успеем.

Первые капли капают, когда мы уже ввозим велосипеды в калитку. На крыльце перед запертой дверью стоит полутораметровая палка с табличкой “Сегодня ваш караул!”, а на лавочке крыльца лежит колотушка6.

– Ого!

– Сегодня брякать пойдем! Кто ж вчера караулил-то, Кокоревы что ли?

– Дед, а сколько времени караулить нужно, всю ночь?

6 Колотушка - полая фанерная коробка с деревянной ручкой. Сверху к ней сыромятным ремнем привязан деревянный шарик.

– Ну, часов в 10 ночи начнем и часов до трёх утра, может и до четырёх… А что, неохота?

– Нет, наоборот. Интересно!

– Знамо, интересно. Никакого интересу: ходи, да брякай. Айда в избу, сейчас пальмы пересаживать будем.

Пальмы выращены дедом из финиковых косточек. Они стоят в деревянных, специально для них сделанных кадушках в большой комнате (такие комнаты в деревне называют “зáло”). Земля в кадушках не менялась уже лет десять, и кончики листьев стали засыхать. Осторожно укладываем двухметровые пальмы на пол, меняем землю в полумраке. На улице - гроза, свет включать опасно, т.к. из-за резких перепадов напряжения может произойти возгорание проводки или просто перегорят лампочки.

Заканчиваем пересадку второй пальмы и заводим разговор об обеде. Дед, как всегда, спрашивает:

– Что на обед будем готовить?

Я вспоминаю, что после грозы обычно не бывает света

– Дед, а, как света не будет?

– Будет.

– Это почему?

– А потому, что ты за долго до того, как на кухню идти, уже про свет вспомнил. Света всегда не бывает, когда думаешь, что он есть… “Щёлк” выключателем, а его и нет!

– Опять у тебя приметы.

– А вот увидишь.

Заканчиваем работу, отмываем руки. Гроза кончается. Я иду на кухню, “щелкаю” выключателем… Свет есть! Опять дед угадал со своими приметами. Варим еду.

– Сегодня без рюмочек обойдемся, – говорит дед, – во-первых, караулить ночью, а потом, может, если настроение будет, плести начнём.

– Хорошо, – соглашаюсь я, – после обеда и начнем. А много ты примет знаешь?

Дак, наверно много. Вот знаешь ты, али нет, если вечерню зóрю продýло, то и ýтренню продýет?

– Да, это я знаю, это верно. Но, это приметы про погоду, ты мне о них уже много раз рассказывал. А какие еще приметы есть?

– Да, какие-какие? Всякие! Вот, в бане одеваешься, дак, если трусы вперед майки оденешь, то все хорошо будет, а если наоборот, то обязательно с кем-нибудь разругáшься. Ну чего ты смеешься, я верно говорю!

– А еще?

– Да, ну-ко тебя к шуту! Право! Да и в голову ничего нейдет, вспомню, дак скажу.

Дед сосредоточенно смотрит, как я разливаю по тарелкам, только что сваренный суп из пакета.

– Это ж надо, чего удумали! Десять минут… Раз!… и готово. Раньше такого не было. А, все-таки это не еда. Надо Анне позвонить в Нестиары, чтобы приехала, пирог испекла, ну и вообще…Только, наверно с Нестиарами связи нет.

– А, разве у нее есть там телефон?

– Да нет, конечно. Передадут.

– Можно? – раздается за печкой женский голос.

– Пожалуйста! – вскакивает дед, – Анна Васильевна, добрый день! Садись с нам суп хлебать.

– Бог спасёт! Обедала уж. Вы сегодня караулите, дак уж будете мимо моей соседки идти, дак побрякайте посильнее. Вчера Кокоревы караулили, громко брякали, а она бат: “Жаловаться пойду. Не караулят!” Совсем ведь глухá бабка-то стала.

– Побрякаем-побрякаем! Ну, хоть чаю садись выпей чашечку.

– Нет, пойду. Это, что это вы столько тальнику-то притащили? Чай, не столько корзин плести будете?

– Сколь нарезали, столь и исплетём.

Дак, это вам можно заказы делать?

– Делай!

– А мне ведь не надо. Ну, дак я об вас скажу, если дак, кому.

– Скажи!

– А, почём, сказать, плетете?

– От рубля до двух. Обычна корзина - рубль, а большуща - два рубля.

Дак, ведь не дорого!

– А мы этот подряд не только для денег взяли, нам обоим эта работа в удовольствие.

– Ну, пойду!

– Постой! Не знашь, с Нестиарами связь есть?

– Я Нюру встретила, дак говорит, что уж две недели нету. До, свидания!

– Ступай с Богом! Эх-хе-хе… Вот я и говорю, связи, оказывается, уже две недели нет.

– Дед, а, если срочно чего-нибудь сообщить захочешь, что делать?

– Что? В трубу орать!

– Как? В какую трубу? До Нестиар сорок километров!

– А вот так…–  Дед подходит к печке, наклоняется перед дымоходом и кричит туда: “Анна, приезжа-ай!!!”

Я, насмеявшись от души, спрашиваю:

– И, когда приедет?

– Ну, ты обожди. Дай ей время, чтобы поняла, что ее зовут. Глядишь, часа через два соберется, а, если вечером молоковозка пойдет в Воскресенск,  то на ней и приедет. Давай корзинам заниматься. Слáзий на сéнницу, там у меня обручá заготовлены, и идём в сени. Основу будем зачищать.

Я не успеваю встать из-за стола, как за печкой снова женский голос спрашивает:

– Можно?

– Пожалуйста-пожалуйста! Кто это?

– Здесь корзиночники живут? Заказ не примите?

– Проходите в зáло. Примем, конечно.

– Мне очень большую корзину надо, поросят возить. С крышкой, чтобы.

– Сделаем, только это будет четыре рубля.

– Хорошо. Вы, ведь мне уже плели корзину, Владимир Иванович, лет двадцать назад. Не помните?

– Не помню. Да ты откуда?

– Из Калинихи.

– Ты Надеждина дочка?

– Верно! Узнали? Мне ваша корзина ох, как долго служила. Удивлялись все, столько лет. А в прошлом году у нее дно вылетело…

– Что?! Дно вылетело? Не может этого быть! Подменили тебе где-то корзину! У моей корзины дно никогда не вылетит! Не может такого быть! Не может! Я плету…

– Вы сейчас куда идете? – перебиваю я деда, который страшно возмущен и никак не может остановиться.

– На базар, да по магазинам пройду, –  отвечает женщина.

– Так заходите часа через два, будет готово.

Мы вышли на крыльцо, оба зачищаем основу. Женщина давно ушла, но дед все никак не может успокоиться:

– Не могло у моей корзины дно вылететь, не могло! Либо врёт, либо подменили ей корзину. Точно подменили!

– Да, какая разница. Тебя поблагодарили, корзина разве служит столько лет? Ставь основу, а я прутья на веревочки приготовлю. (см. рис. сноска 5)

– В три прута веревочку будешь класть?

– Конечно, корзина-то большая.

Теперь дед ставит основу, а я начинаю укреплять ее, перевивáя у óбруча три прута. Это и называется верёвочкой. После этого корзина устанавливается на широком табурете, и дед заклáдывает, а затем начинает заплетáть первый ряд прутьев, придавая корзине бочкообразную форму.

– Может, прямую надо было?

– Ничего, такая пообъёмистей.

Пока дед делает заплётки, я подбираю прутья для следующего ряда и для верёвочек. Работа идет быстро. Минут через 40 дед передает мне корзину и говорит:

Пожалте! Донышко Ваше!

– Начинаю, – говорю я, – А ты пока половину крышки плети, ту, что закрываться будет.

– Верно! – удивляется дед, – а я и не додумалсь. Айда в избу! Теперь и там плести можно, сорить уже не будем, сóрна работа позади.

Я с удовольствием заплетаю дно. Когда мне остается совсем немного, снова раздается голос заказчицы:

– Можно?

– Заходи-заходи, – говорит дед, – Заканчиваем.

– Ох! Уж готова почти. Быстро вы. Да какá лáдна!

– Садись, посиди маленько. Крышку доделаем, да перевеслó поставим.

– Это ручку-то?

– Да.

– А мне ведь ее не надо. Я ремень вот тут продену и на плечо. Мне так удобнее.

– Ну, как хочешь. Вот, готово!

– Спасибо вам!

– Бог спасёт!

– Вот, – женщина кладет на стол пять рублей, берет корзину в руки и снова охает.

– Что? Тяжелá пока? Высохнет. Через две недели невесомая будет.

Лицо женщины снова проясняется.

– Сдачи не надо.

– Как это?

– Не надо! Ну, дак я скажу в Калинихе, что вы плетёте.

– Нет, не надо. Это ведь мы так, позабавиться… Ведь пять только корзин сплетем, и то сплетем ли. Сереже уж ехать скоро, а я один-от плести не буду.

– Жаль. Хорошо плетете! До свидания!

– Ступай с Богом! Серёжк, вымети там в сенях-то, где насорил, да на крыльце.

Я, взглянув на часы, иду за веником.

– Что, время смотришь? Думаешь, приедет ли Анна?

– Ага!

– Уже едет.

– А откуда ты знаешь?

– Ветер в трубе шумит.

Я подметаю пол в сенях. Однако, с корзиной мы провозились почти три часа. “Это сколько же корзин можно за день сплести? Сколько это можно заработать? А где тальник брать? Да и сколько времени уйдет на его резку, чистку. Выходит, что больше одной корзины в день на каждого никак не сплетем. А работы на весь день с утра до вечера. Да и будут ли покупатели? Ну, покупатели-то будут. Но заказывают обычно средние корзины (по рублю). Если каждый день плести, то это 30 корзин в месяц, т.е. 30 рублей. Не густо! Да, это не бизнес, на это не проживешь. А для собственного удовольствия, почему не поплести? Да и корзины в хозяйстве всегда нужны”.

Ход моих мыслей прерывается открывающейся дверью. На пороге стоит бабушка. “Приехала таки из Нестиар! Ну, дед – фокусник!”

– Здравствуй, баушка!

– Здравствуй, Сережа! Ох, устала, на молоковозке ехала. Дед-от дома?

– Дома.

Баушка проходит по сеням, открывает дверь в избу и с порога спрашивает деда:

– В трубу, что ли орал?

– Орал! – отвечает дед, даже не вставая со стула.

– То-то я чувствую, все из рук повалилося, делать ничего не могу… Ну, знать Виноградов в трубу орал. Надо ехать! Поехала.

Дед встает со стула, подходит к Анне Михайловне вплотную и тихо говорит:

– Пирога захотелось. Пирог-от испечешь?

– Испеку! – кивает баушка. Только теперь старики приветствуют друг друга коротким поцелуем.

– А мы сегодня караулим, – сообщаю я новость.

– Да я уж видела колотушку-то. Мне с утра печь топить, я с вам не пойду. Одни брякайте.

– Ладно-ладно, – радостно успокаивает ее дед, – Мы тебя и не просим.

***

Время 21.30. Дед спит уже часа три, а мы с баушкой сидим на кухне и разговариваем. Я заканчиваю плести ведерную корзину, заплетаю дно; а бабушка режет зеленый лук, готовит начинку для пирога.

Эк, ты дны-ти тщательно заплеташь! Горошина не провалиться.

– А мне очень нравиться плотно плести.

– Да, всё меньше теперь ремеслом-то владеют. Ведь раньше-то каждой умел. Лук-от уж плох, остатки добрала. Скоро вам и караулить идти.

– Когда деда-то будить, в десять? – спрашиваю я. На этих словах храп, доносящийся из комнаты, прекращается и раздается громкий голос деда:

– А я и не сплю вовсе. Сколь время-то?

– Пол десятого.

– Пол десятого? Ага…

Снова слышен равномерный храп деда. Мы с баушкой, улыбаясь, переглядываемся.

– Как день-от ýбыл. Гляди ко, уж совсем темно. Я в гнездах яйца обирала, дак уж на дворе-то свет включала, кур потревожила.

Завтра будет испечено два пирога и ватрушка с вареньем. Большой пирог с мясом и большой пирог с луком и яйцами, каждый пирог на весь противень, а ватрушка круглая с малиновым вареньем на самой большой сковороде.

– Если тесто останется, – говорю я, – испеки жарёшек.

– Я помню, что ты их больше всех пирогов любишь, – отвечает баушка, – теста побольше затворю и испеку. С рыбой7 бы испечь, да вы вот с дедушком щук поели. Надо было на погреб положить. И канцевров нету. Ну, что пойдетё? Ну, дак я за вам закрою.

7 Пирог с рыбой считается самым “главным” пирогом. Рыба укладывается на слой жареного репчатого лука и не закрывается сверху тестом, чтобы все видели какова рыба. Село на реке, и величина рыбы – это гордость хозяина дома. Угощать пирогом с мелкой рыбой неприлично. Также неприлично и скрывать ее размер под слоем теста, так пекут лишь вдали от больших водоемов, где рыбу не ловят сами, а покупают.

– А?… Что?… Пора?… – снова просыпается дед.

– Да, пойдем.

– Теплей одевайсь, ночи студёные.

Мы выходим из дома. Небо уже усеяно звездами, лишь на северо-западе звезд почти нет и цвет неба там синий, а не черный.

– Первым делом пойдем и у Анниной соседки перед окнами побрякаем, – говорит дед, – а то опять скажет, что не караулили.

– Пойдём, – соглашаюсь я. Колотушка у меня в руке. Я начинаю брякать сразу, еще не выйдя из калитки на улицу.

– Не шибко, не шибко! – останавливает меня дед, – и трели таки дóлги не делай, людям спать надо. Потихоньку брякай. Побрякал - перестал, побрякал - перестал. Понял?

– Понял.

– Ну и ладно. Вон ее изба-то. Гляди, окно открыто, вот перед окном и побрякай ей, пусть услышит.

Я перегибаюсь через забор, подношу колотушку почти к самому окну и, что есть силы, брякаю так, что звенят оконные стекла.

– Что ты? Что ты?!… Назад! – испуганно говорит дед, – Эдак пол улицы разбудишь!

Но уже поздно. В окне появляется гневное лицо старушки:

– Озорники!!! Что удумали! Вот я завтра узнаю, чей караул был, вот я вам устрою в окна брякать! Озорство какое!

– Бежим скорей отсюда! – говорит дед. Мы быстро отходим от дома, слышим, как старушка, продолжая ворчать, закрывает окно.

Останавливаемся у лавочки через дом.

– Посидим?

– Посидим.

Ночь теплая. Холодно станет только к утру. Комаров нет. Воздух свежий, чистый. Тишина!!!

Да-а-а! – говорит дед. В этом дедовом “Да-а-а!” всё: все, наполняющие душу, переживания, которые испытывает человек, чувствующий красоту от встречи с прекрасным. Здесь и восторг, и удивление, и радость, и печаль от понимания временности земной жизни. Как ни описывай красоту природы, как ни рисуй ее художник, а колоритнее, чем дедовоДа-а-а!”, не получится.

– Чудны дела Твоя Господи! Вся премудростию сотворил еси! – говорит дед.

– Это, что означает? – спрашиваю я.

– Это из псалма: “Вся премудростию сотворил еси”. Как всё Господом устроено!… А звезды-то какие!

Наш настрой нарушает внезапный шум шестерен у колодца напротив нашего дома.

– Ну, не иначе Витвиниха, пýто эдакое! – говорит дед.

– Почему “пýто”?

– А потому, пропýтается весь день, а вечером хватится: воды нет. Вот и полуночничает. Пойдём посмотрим, кто там по воду в такой час пошел. Побрякивай!

Мы подходим к колодцу. Теперь звука шетерен не слышно, человек уже выкатил сорокалитровую бадью и переливает ковшом воду из бадьи в ведра.

– Анна Васильевна, это ты тут полуношничаешь? – спрашивает дед.

– Я – отзываются из темноты, – Пока корову подоила, да то, да сё, вот и замоталася.

– Ты всегда эдак.

– Уж, как умем8. Дак побрякали у соседки-то?

8 Умем - умеем

– Да, Сережа таку трель устроил, что она нас обругала. Как бы жаловаться не пошла.

– Ничего не будет. Наоборот, завтра всех спрашивать будет: “Кто это такой честной, всю ночь караулил?” Вы ей еще побрякайте.

– Ну, теперь уж мы не будем сильно: услышит, дак услышит. Пойдем, тебя до дому проводим.

– Давайте ведра, Анна Васильевна, – предлагаю я, – помогу Вам.

– Нет, спасибо, Сережа. Я сама, ведь у меня и свету в избе нет, и порасплескашь ты на неровной дороге ночью-то. А мне тут каждый камешек знаком. А провожальщик-от у меня здесь где-то бегат. Эй, Ветка! Ве-етка!

Невдалеке раздается угрожающий собачий лай, к нам бежит дворняга. Подбежав совсем близко, она перестает лаять и начинает бегать вокруг, постоянно останавливаясь и нюхая наши с дедом ботинки.

– Ну ко тебя, милый, – говорит дет, – отстань ко, будет. Истерся как кошка. Ты, часом, не линяешь?

– Нет, не линяет она., – успокаивает деда Анна Васильевна, – Ну, счастливо отдежурить. Скоро и моя очередь подойдет.

– Бог спасет! – отвечает дед, и, повернувшись ко мне, предлагает:

– Ну, что, пошли до перекрёстка?

– Пошли.

Мы идем к центру села. Проходя мимо дома глуховатой старухи, я брякаю колотушкой лишь чуть-чуть громче обычного. Тишина просто давит. Стало совсем темно, небо все усеяно звездами. Мы идем, задрав головы вверх.

– О! Звезда упала.

– Ага, видел.

– А вон спутник летит.

– Где?

– Да вон…

– Вижу, к большой звезде подлетает.

– Хороши мы караульщики, надо по сторонам смотреть, а мы все на небо.

– Да время такое, в начале августа часто можно видеть метеоритные дожди….

– А нам всегда в это время караул достается.

– Давай сядем на перекрестке на лавочку, да посмотрим?

– Давай.

Мы сидим на лавочке и заворожено смотрим на небо. Время от времени я махаю колотушкой, брякаю негромко. Снова упала звезда. Снова. Надо желание загадать. Что же загадать-то? Не знаю. Хочется загадать чего-то важное, большое, но моего жизненного опыта не хватает, чтобы определить это большое, важное. Деда спросить?

– Дед, а чего бы ты загадал, если бы знал, что желание сбудется?

– Да всего!

– Как это?

– А так: дров на зиму еще две машины надо; рубероид, крышу починить, надо; …

– Нет, а, что-нибудь очень важное.

– Важное? Э-э, милой,… Живи так, чтобы важного загадывать не надо было. Вот и весь сказ. Пойдем что ли?

– Пойдем.

***

Ночь… Чистейший воздух… Млечный путь… Колотушка… Звезды падают… Пусть себе падают. Мы идем плечом к плечу, и нам без всяких желаний хорошо.

 

 

Список рассказов сборника

 

Главная страница

 

Литературная страница

 



[1] основа – вертикальные прутья корзины, ее каркас, придающие корзине форму.